Нэксте

Давно я не рассказывала о своих профессиях - было их слишком много.

Я только потом поняла, что многие катастрофы мы воспринимаем как таковые в силу нашей упёртости. А на самом деле, это нас, глупых, слепых и неразумных, добродушно отталкивают сторону: " Куда пошел, дурень, там яма - пропадёшь". А мы плачем, топаем ногами: "Хочу! Хочу в яму! Дайте мне её!

Итак, больница признала меня медсестрой. А в министерстве здравоохранения к этому времени что-то сообразили про загадочных медсестёр гражданской обороны и мой ДИПЛОМ не признали.

Мы в это время гостили в Израиле. Конец марта, всё цвело и благоухало - я решила, что стреляться на фоне этого великолепия будет нарушением стиля, что хуже смерти.
Мне было, на самом деле, хреново, я не подозревала тогда, как здорово, что я получила пинка.

Было совершенно непонятно, что делать дальше. Мой муж преподавал частным образом русский язык, бегая по городам и весям. Я пошла убирать квартиры, что было довольно противно, зато помогло изнутри узнать, как живут немецкие семьи. По-другому, чем наши, но тоже неинтересно. За этот год мы разбогатели и купили машины: простую и посудомоечную.

А цветочки я любила всегда. Я только не знала, как становятся теми, кто их выращивает. Оказалось, что для этого надо учиться три года, сдавать серьезные экзамены. В Германии, кстати, надо три года учиться на каменщика, маляра, и думаю, на собирателя какашек на улицах, причем, собачьи и кошачьи должны изучаться отдельно. Правда, насчёт собирателей я не уточняла.

А насчёт декоративного растениеводства уточнила. Так я оказалась в садоводческом хозяйстве, а дважды в неделю за партой. Срок обучения мне скостили до двух лет.

Часть пятнадцатая.

Одна пожилая худенькая женщина в растерянности прохаживалась по коридору отделения. Завидев её, сёстры ускоряли шаг. Я практически всегда оказывалась пойманной:
- Сестра, где я? Что это за странное место? Почему все в белом?
- Это больница.
- Вы имеете в виду санаторий, курорт?...
- Ну да, что вроде этого. Больница, в общем.
В ужасе дама вскрикивала, закрыв лицо руками:
-Я что, БОЛЬНА?
Когда, спустя три минуты, ты бежал в другую палату, всё повторялось:
"Сестра, где я?!
Эти же вопросы я задавала себе.
Мои коллеги мне сразу поставили диагноз: непригодна. "Ты не умеешь отключаться", - дружелюбно и не очень объясняли они. Если ты будешь вникать в проблемы больных, переживать из-за каждого умершего больного, очень скоро станешь пациентом, не нашего, правда, отделения.

Это было терапевтическое отделение с диабетическим уклоном. Диабетиков сёстры любили, потому что диабетики были, как правило, молодые, энергичные, ходячие люди, которые самостоятельно мылись и одевались. С ними можно было покурить и пошутить. "Все остальные - плем-плем", - объясняла мне суховатая, циничная, некрасивая сестра c прокуренным голосом. Её фамилия в переводе на русский означала "солнечное сияние". Плем-плем - это с приветом.

В больнице было много ветеранов войны, которые, завидев меня, выдавали свой запас "русских" слов: "Наздровье, плясать, девки...". "Млеко, курка, яйки, - хмуро добавляла я и думала о лингвистических феноменах. Все эти "наздровье, млеко, яйки" - видимо, пришли из Польши, где были освоены немецкими солдатами, а потом стали им казаться русскими словами. Учительница русского языка в гимназии, где учится моя дочь, так долго убеждала её, что русские, выпивая, говорят "На здровье!", что заронила сомнения в доверчивую билингвистическую душу ребёнка.

Умная, ироничная фрау Бёль, сестра писателя, с которой мы подолгу беседовали, тоже относилась к категории "плем-плем" - в силу преклонного возраста. Плем-плем была и фрау Ла Пьетра.
Фрау Ла Пьетра лежала в этой больнице очень долго. За те полгода, что я там проработала, она отсутствовала недели две, а потом вернулась в сопровождении шумной толпы родственников в свою одиночную палату. У неё тоже был диабет, но осложнённый трофической язвой на ноге.

Роста в госпоже Ла Пьетре было полтора метра. Столько же ширины. Каждые десять минут она нажимала на кнопку вызова: "Финестер - цу, пи-пи - вег!". Под финестером она подразумевала Fenster (окно), требуя его закрыть или открыть, а пи-пи - соответственно - убрать. Сёстры терпеливо и по-всякому объясняли Ла-Пьетре, что пи-пи может постоять, закрытое крышечкой, что никому это пи-пи не мешает и нечего гонять людей за каждым пи-пи. Фрау Ла Пьетра охотно соглашалась со всеми аргументами, а через 10 минут раздавался звонок, а за ним королевское: "Пипи - вег!" Иногда, для разнообразия, она требовала измерить ей сахар: "Цукер - хох (высоко)!".

Фрау Ла Пьетра не скрывала своей страсти к перевязочным материалам и выпрашивала их с искусством уличного мальчишки: "Кипе мих!",- жалобно умоляла она сестёр (искаж. нем. Gib mir - дай), а меня для убедительности похлопывала по карманам, набитым бинтами, пластырями и шприцами, иногда проворно и простодушно в эти карманы залезая. При этом, Фрау Ла Пьетра была довольно состоятельным человеком, владелицей большой пицерии, но должна же она была наполнять чем-то жизнь в отдельной палате.

Добычу она складывала в прикроватную тумбочку, где лежали также запрещённые при её диабете лакричные леденцы. "Цукер..." - торопливо проглатывая конфетку, она показывала рукой на пол, хитро при этом улыбаясь, объясняя, что у неё упал сахар, а когда я строго говорила, что от этих конфеток её нога никогда не заживёт, она ловко запихивала мне в рот "настоящий, итальянский лакричный леденец", который я немедленно выплевывала, стремительно выскочив из комнаты, чтобы не обидеть фрау Ла Пьетру. Не выношу лакрицы.

А с ногой всё обстояло неважно. Собрался специальный консилиум во главе с профессором, главой отделения. Профессор сказал, что ступню, видимо, придется ампутировать, уверенный, что пациентка, которая знала не больше десятка немецких слов, его не поймёт. "Профессор айер - вег, майн фус - нихт вег!" - темпераментно перебила его маленькая, воинственная Ла Пьетра, что означало приблизительно: "Скорее следует профессору отрезать яйца, нежели фрау Ла Пьетре - ногу!".

Я каждый день делала ей перевязки, припасала для неё бинты и шприцы, отнимала леденцы, колола инсулин, выносила "пи-пи" и терпеливо закрывала и открывала "финестер". Ни разу она не пожаловалась на боль, не вскрикнула во время перевязки, - хитрая, мужественная маленькая Ла Пьетра.

 

Квартира была большая и светлая, в высотном доме. Нам всё казалось, что сейчас придут и скажут: "Ну-ка шагом марш назад к Ко! Это не для вас".
Поэтому когда пришёл малознакомый и малоприятный человек и сказал, что его друг ПЕДИАТР по каким-то сложным причинам должен ночевать на улице, я немедленно согласилась приютить друга. С ЖЕНОЙ и ДРУГОМ добавил малознакомый и малоприятный. Матрацы у нас были.

Так у нас на три дня поселились бандиты со своей бандитской девушкой, подобранной, видимо, прямо на дороге.

Только потом мы узнали, что в этом районе живут турки и цыгане, а также немецкие алкоголики, наркоманы и проститутки. А ёщё много наших, которые весьма облагородили социальный состав населения. Мы все, правда, тоже были безработными и получали социальную помощь, но зато почти все - с высшим образованием, а многие с научными степенями и почти все с огромным самомнением и изысканной ностальгией.

Вот этот район. Мы на прошлой неделе были в Кёльне и специально заехали туда, чтобы сфотографировать это поселение, раскинувшееся среди разноцветных капустных полей, сейчас, к сожалению, убранных.

Расскажу об одном нашем соседе Серёже, которого мы звали автоматчиком, поскольку он часто делился с нами сокровенным желанием - всех немцев из "калашникова". Он был ПРЕПОДАВАТЕЛЬ, потом мы узнали, что научного коммунизма. "Они ненавидят нас, заговорщицким тоном делился он с нами, - из за того, что мы евреи". "Так ты же украинец, а не еврей", удивлялись мы. "Украинцев тем более ненавидят, - восклицал находчивый научный коммунист, - не могут нам простить, что войну проиграли".

Наверное, они его действительно ненавидели, потому что постоянно предлагали ему какие-то работы, курсы переквалификации. Нас вот они любили и ни фига нам не предлагали, только вздыхали сочувственно: "Филологи..." А ему - часто, потому что очень хотели навредить его здоровью. "Как же смогу сидеть восемь часов за столом! Это ж какое здоровье надо! Здоровье - это самое главное. Пусть цыг'ан работает", - возмущался молодой краснощёкий коммунист.

А цыгане в нашем подъезде жили весёлой насыщенной жизнью. Мой папа утверждал, что в его жилах течёт цыганская кровь, и я ему верила. Мне в юности приснился очень счастливый сон, как будто я в цыганской одежде, с развевающимися волосами съезжаю летом на фанерке с асфальтовой горы в центре города.

Это не помогло. Они нам ничего плохого не делали - они просто жили себе на газоне под нашим окном. Они там ели, спали, мусорили, ругались, мирились и звали Клавдию." Klaudia!", - кричали они целыми днями, совершенно при этом не уставая, в отличие, например от меня. А Клава - не знаю, матерью она им доводилась или женой - иногда выходила на соседний балкон, что-то выкрикивала и опять скрывалась, оставляя целый табор опять без Клавдии. Мы прожили там два года, и все два года табор не соглашался жить без Клавдии и жалобно звал её с утра до поздней ночи.

Иногда проводились общие собрания табора, почему-то по ночам. Собравшиеся на том же газоне - человек пятьдесят - спорили о чём-то. То есть, мы думали, что они спорят, а иначе зачем бы им было гонятся друг за другом с ножами под громкий визг женщин и детей.

Надо сказать, что не мы только этнографию изучали, а посещали языковые курсы, где kneipermann что-то изучал, а я заинтересованно наблюдала за немецкой грамматикой (грамматики - это моя слабость), а слов почти никаких не знала. Я сидела и от скуки рисовала в тетрадях голых женщин к ужасу моей соседки по столу - бывшего завуча в школе. Её испуганный взгляд я иногда ловила на себе.

У меня своя личная методика изучения иностранных языков. Я считаю, что зубрёжка ничего не даёт. Надо расслабиться и ждать, когда ты язык почувствуешь, полюбишь. так я когда-то очень быстро изучила венгерский. Я долго слушала речь своих студентов, и вдруг начала понимать, а вскоре и говорить.

А немецкий никак не полюблялся. То ли Клавдия мешала, то ли собственная тупость, но "клика" не происходило. Я знала, что когда произойдёт "клик", в тебе открывается куча пустых ячеек, куда со свистом засасываются необходимые слова и конструкции. Ничего не надо запоминать, происходит узнавание. Услышав или прочитав нужное слово, только головой кивнёшь: "а, как же я сама не догадалась".

Так и не дождавшись "клика" я пошла на подгибающихся ногах в больницу на полугодовую практику. В министерстве здравоохранения, после моего убедительного рассказа - в основном, жестами - про то, какая я замечательная медсестра, мне посоветовали доказать свою замечательность на деле: "Если больница подтвердит Вашу квалификацию, мы признаем Ваш диплом".

Они упорно называли дипломом подтирочную бумажонку, на которой корявым почерком было написано: Медсестра гражданской обороны. Нам ведь даже какие-то лекции читали. Теперь я сожалела, что все их прогуляла. Все мои медицинские познания базировались на шестимесячной болезни и пребывании в двух больницах. Там я научилась делать уколы (самой себе) и ставить банки другим пациентам.

Не успело дитя достичь десяти месяцев, как альма-матер вдруг поняла, что без меня – никак. Бедный kneipermann, который и без того мотался между двумя городами, вернулся окончательно и дописывал диссертацию, посадив дитя в манеж, где оно часами грызло хлебные корочки. И дописал, и тоже вернулся в альма-матер.
А я возвратилась к своим иностранным студентам, встретилась вновь с РВ, поступила в аспирантуру,– которую, наконец-то удалось открыть моему научному руководителю.

В общем, это был период жизни с пониженной авантюрностью. Когда я сдавала кандидатский минимум, единственным моим утешением был факт, что больше я экзаменов сдавать не буду. Я и не подозревала, что это было начало. На диссертацию оставалось мало времени – я отоваривала талоны. Это было непросто, требовало полной отдачи и сосредоточенности. Её величество рутина торжествовала.

Мы мечтали уехать куда-нибудь в Австралию или в Южную Африку. Хотелось вырваться из предопределённой на годы жизни: лекции, семинары, статьи, унылое и озабоченное выражение лица. Это было время, когда все лихорадочно куда-то уезжали. О Германии мы не мечтали, но документы подали, когда представилась такая возможность.

Было голодно, грустно и уголовно. Сами не заметили, как собрали манатки. До моей защиты оставалось два месяца, когда мы в полубреду сели в самолёт, вооружённые глубоким знанием немецкого языка, который сосредоточился в двух фразах: "хэндехох" и "гитлеркапут".

Лагерь для перемещённых лиц, который нашли чудом, показался нам райским уголком. Нас поселили в крошечную, душную комнатку под крышей, выдали нам какие-то деньги и стали решать нашу судьбу.

А мы бегом побежали в магазин, где немедленно реализовали мечту о западной жизни, купив ананас, переспелых бананов, бутылку "Мартини" и сигареты с ментолом. Когда мы покупали ананас, какая-то наша соотечественница, вычислив нас по хищному блеску глаз, сказала: "Вам его не съесть, мы тоже купили и половину выбросили". Мы посмотрели на неё с презрением: "Что там лепечет эта жалкая и ничтожная тётка, которая не смогла даже съесть АНАНАС!".

Потом мы сидели в раскалённой комнатке, потягивая отвратительно тёплый мартини, задыхаясь от жары и ментолового дыма, и уныло смотрели на разрезанный ананас и гниющие бананы.

"А здорово! – внушали мы друг другу, - а кайф!".

Там-то нам и объяснили, что наши филологические дипломы мы можем спустить в унитаз, а вот диплом медсестры гражданской обороны, о котором я осторожно заикнулась, – это наша путеводная звезда. Медсёстры нужны, важны и процветают.

Птицефабрика находилась за городом. Утомлённая выдумыванием идеальных детей, я села в маленький вонючий автобус и храбро отправилась навстречу новой жизни, изобилующей курами и яйцами.

Какая-то начальница, рассказав мне про их социалистическое соревнование (мне это было не интересно, я и сама ей могла бы порассказать), повела меня знакомиться с работницами, мечтающими научиться вязать.

- Это Маргарита Михайловна, она будет руководить нашим кружком вязания крючком".
- Как крючком? Спицами!".
- Нет-нет, крючком!" - доброжелательно поправила меня начальница.

Ни фига себе! Я же спицами... Даже дома потренировалась - лицевая-изнаночная. Конечно, крючком я тоже умела - вязать шнурок. Как-то в школе все вязали шнурки - зачем, не помню. Я тоже научилась. Довольно длинный могла связать шнурок. Неужели все эти птичницы собрались здесь, чтобы научиться вязать шнурок?

- А что бы Вы хотели вязать крючком? - спросила я специальным учительским голосом, очень писклявым от ужаса, трусливо надеясь на шнурок.

- Шапочки, шали, носочки, кофточки, кружевные салфетки! - закричали птичницы, как дети на ёлке.
- Замечательно! - бодро пискнула я, - со следующей недели и начнём.

Маслов долго объяснял мне, что стреляться нечем, топиться негде, затаиться в этом городке бессмысленно - найдут. А если я сбегу, то поставлю его, Маслова, в очень неудобное положение, потому что он, обученный в Щукинском училище, очень талантливо расписывал главной птичнице, как я замечательно вяжу крючком, и как он восхищается моими шапочками, носочками и кружевными салфетками.

Мне часто снится кошмарный сон, как будто я стою перед аудиторией и должна читать лекцию по высшей математике. Я что-то там трындю про значение математики в мире, про то, как всем было бы тяжело без неё жить, а сама думаю, что весь это дурацкий трындёж я могу растянуть от силы на десять минут, а потом надо повернуться к доске и писать ФОРМУЛЫ. До этого дело обычно не доходит - я просыпаюсь в холодном поту. Думаю, что этот сон навеян птицефабрикой.

Все книги и журналы по вязанию крючком, которые я смогла найти, я приволокла домой. Теперь, вместо того, чтобы мечтательно глядя перед собой, вписывать воображаемых деток в формуляры, я воровато изучала какие-то непонятные схемы, которые очень напоминали органическую химию. Под столом я по этим схемам вязала кружева и носочки.

Дома я тоже не прекращала этого отвратительного кропотливого занятия.

- Носочки! Это очень просто, - измождённо произносила я и, пошатываясь от недосыпа, рисовала злополучные схемы на доске, пытаясь как можно более доступно объяснить их значение.

- Эх, Вам-то легко, тяжело вздыхали птичницы, вы-то всё умеете, а нам-то как во всём этом разобраться!

Они были очень хорошие, эти женщины, мне было стыдно перед ними, что я такая циничная авантюристка. Они приносили на уроки то ведро картошки, то морковки или луку, приговаривая: "В магазинах же ничего нет - всё через завод или знакомых, родственников, а вы же тут чужие, вам-то как прожить!".

Когда мы с ними прощались, они меня очень благодарили и подарили перламутровую вазочку, которая очень бы подошла к кружевным салфеточкам. Они, наверное, думали, что у меня весь дом в этих салфеточках.

Да, а про кур всё было правдой. И про яйца. Мы потом долго не могли смотреть ни на то, ни на другое.

Про этот небольшой городок в Удмуртии я в ЖЖ писала. Поезда в нём стояли три минуты, а на вокзальной площади возвышался самый лучший из виденный мной памятников Ленину. Качок, стоящий на постаменте, имел мощный торс, необъятные ноги и руки. Сооружение, которое венчала крохотная головёнка, было сильно пьяно, оно с трудом удерживалось на ногах и удивлённо глядя на винный магазин, разводило руки: "Ну, ни хрена себе!".

Пассажир проезжающего поезда мог бы подумать, что этот культурист и есть главный секрет секретного городка. Но это было не так. Секрет скрывался под землей. Достоверно о нём знала только американская разведка. Секрет был огромным и включал в себя пару сотен цехов, он трудолюбиво повышал радиоактивный фон города, что само по себе было огромным секретом.

Старожилы, kneipermann, например, который прожил там уже два года, рассказывали, что в магазинах города продавались пельмени, а на улицах дыни. К моему приезду, правда, всё это великолепие прекратилось.
Все приличные люди города работали на секретном заводе, в секретном подземном городе, менее удачливые были заняты в сфере обслуживания. И только самые никчёмные трудились в местном пединституте.

А уж для ни на что не годных "понаехавших" даже ассистентской ставки не нашлось. Они отправились работать в кабинет русского языка на педфак. И правильно, я считаю: нефиг - а иначе какая же ты жена декабриста!

Некоторые люди очень несчастны оттого, что рождаются не в своем теле, иногда даже в теле противоположного пола. У декана Хазимова с полом всё удачно устроилось, а в лице было довольно много черт , указывающих на его истинное предназначение. Каким бы он был замечательным псом! Боксёром, который охранял бы дом, лаял на чужих, вилял хвостом, заискивая перед хозяевами.

А злая судьба заставила его быть деканом. "Ва-ва-гав - ко мне!" - кричал мне в трубку Хазимов. Я, хоть и была к тому времени сержантами, но командам так и не научилась подчиняться, поэтому тихо клала трубку на рычаг. Он звонил снова и снова. Гав-гав-гав становилось всё длиннее, а разборчивее не становилось.

"Вы, вероятно, хотите пригласить меня к себе? Ну, так сделайте это. Надо всего лишь сказать: Маргарита Михайловна, зайдите, пожалуйста, ко мне. Видите, как просто".

"Гав-гав-вав-вав-жлста - ко мне!" злобно старался он. Если бы я там поработала подольше, возможно, я бы его чему-нибудь и научила, но он вызывал у меня приступы мигрени, и kneipermann сказал мне: "Знаешь что, увольняйся-ка ты оттуда, прямо с завтрашнего дня". Мне самой такое в голову не приходило, я переходила с одной работы на другую, но никогда не увольнялась просто так.

По поводу новой работы мы обратились к Маслову, о котором я тоже писала.

Поскольку у меня получается сериал какой-то, я сделаю оглавление и повешу его вместо биографии.



Update: поясняю про стронций.
В этом городе всегда была в продаже водка, которая, как известно, хороша от стронция:

       И лечусь «Столичною» лично я,
       Как бы мне с ума не стронуться.
       Истопник сказал, что «Столичная»
       Очень хороша от стронция.
                                        (Галич)

В школу я попала в ту, где когда-то училась. Проработала там недолго. Дело в том, что все учителя, которые мечтали повысить свою квалификацию, родить ребёночка, просто послать эту школу к ядрене фене, завидев меня, немедленно осуществили свои мечты.

Так я получила нагрузку в 72 часа в неделю. Каждый день у меня было шесть уроков и шесть часов продлёнки. К урокам я не готовилась, к такому количеству и не подготовишься. К тому же в это время начала применять свои знания русского языка на практике и спорила с kneipermann'ом на коньяк по поводу ударений и всегда выигрывала.

kneipermann'у приходилось тоже нелегко, потому что этот честно заработанный мной коньяк мы совместно распивали, зачем-то смешивая его с шампанским, после чего отправлялись сеять разумное-доброе-вечное. Он сеял свое вечное на кафедре русской и зарубежной литературы.

Я была классным руководителем шестого класса. Они бесились всего пару дней, пока не была введена порка. Да, я быстро поняла, что без порки никак. За три замечания на полагалась порка (правда, девочек я не порола, только грозилась иногда сделать исключение). Заключалась порка в хлопаньи классным журналом по попе провинившегося - под громкий хохот всего класса и самого бедняги. Прибегала к порке я раза три. Они сидели как шёлковые - на уроках и в продлёнке.
По выходным дети приходили ко мне домой и мы играли в монопольку. С тех пор в моём лексиконе появилось выражение "лысая плесень" и слово "пинчище". Последний раз бывшие ученики пришли десять лет спустя, после перерыва на армию. Я уже уехала, они попили чаю с моей мамой.

Проработать в школе мне удалось всего полгода, после чего мой изобретательный организм понял: надо отсюда линять, не то кирдык.

Он придумал странную болезнь, причём явно перестарался, потому что не учел фактора советской медицины. Кирдык чуть не произошёл от этой болезни. После гриппа шесть месяцев у меня была температура с 37,5 до 40. Я лежала в разных больницах, меня лечили и терзали. Периодически я вопрошала организм, а не охренел ли он вконец? Ведь чтобы не возвращаться в школу, вполне достаточно чего-нибудь попроще. "Спокойно, отвечал организм. От капельниц тебе не отвертеться, а таблетки выбрасывай в унитаз!".

Диагноза мне так и не поставили, выписали под расписку о том, что к моей смерти они не имеют никакого отношения. Ходила я с трудом, по стеночке, мир вращался перед моими глазами с завораживающей скоростью. А справку об освобождении я сжимала в слабых руках.

Тогда-то, в температурном бреду, я и поехала в первый раз на Памир, вернее в его предгорья, в Фанские горы. Все врачи и друзья говорили, что в Средней Азии я немедленно окочурюсь. Про то, что это не санаторий, а маршрут третьей категории сложности, я не сказала никому. Отбывала я с моей школьной подругой Галькой, которая единственная знала правду и торжественно обещала kneipermann'у, который в то время не был моим мужем, вернее, был не моим мужем, что допрет меня на себе, если я отброшу коньки. Галька бы допёрла. Но я не отбросила.

Проводники раскололи меня почти сразу - по неровной походке и лихорадочному блеску глаз. Мы не такие кретины, чтобы брать тебя наверх. Утром мы вызовем вертолёт, и привет. Я плакала и умоляла. Они взяли меня только потому, что не поверили моему лепету про загадочную болезнь, а решили, что я их брат-наркоман. Но тогда я этого не знала.

Я шла в начале цепочки перед Галькой - зигзагами, поэтому прошла в три раза больше километров, чем все. Хуже было с мостиками через речки. Я свалилась во все горные речки, потому что никак не могла вычислить скорость вращения мостика, чтобы попасть в него ногой. Даже над пропастью однажды повисла на верёвке. Меня чудом вытащили.

- Тащишься?- спрашивали меня проводники
- Тащусь!- По возможности бодро отвечала я. По утрам я колола себе кофеин, чтобы хоть как-то передвигаться с тридцатикилограммовым рюкзачком.

Потом проводники приехали к нам в гости - они торговали мумиём, отозвали в сторону моего папу и сказали ему, что его дочь наркоманка (она постоянно "тащится" и делает себе уколы) и антисоветчица. Мы схлестнулись как-то по поводу афганской войны. Вот такими стукачами оказались наши проводники.

Надо сказать, что после похода я похудела на 12 килограмм, в них-то, видимо, и находилась моя болезнь, которая исчезла бесследно. А я вернулась в альма-матер на кафедру русского языка как иностранного - дописывать диссертацию.

После завода я, действительно, попала на рабфак, руководила которым некая Р.В, чудная женщина, она была для всех студентов родной матерью и проводила с ними вечера за чаем, а выходные в лыжных походах и в кино.

Те же жалкие и презренные отщепенцы, которые не ценили благодеяний, немедленно вышвыривались вон. Так была вышвырнута староста группы, которая (о, ужас!) отказалась сообщать "маме", о чем беседуют между собой детки в её отсутствие.

Р.В. очень виртуозно умела крутить пальцем перед своим носом, повторяя: "Никто - ни ректор, ни декан филфака - мне не указ. Я вышвырну вон любого, кто мне не понравится!"

Разумеется, я ей не понравилась. И она мне тоже - с первой минуты. Я не ходила пить чай с плюшками, игнорировала лыжные и прочие походы, правда, училась хорошо.
В общем, история эта очень скучная. На общем комсомольском собрании я была единогласно приговорена к исключению отовсюду, поскольку комсомольцам было неприятно, когда рядом находится антиобщественный элемент.

( Продолжение истории, очень унылой и скучной )

Когда мы приехали в Германию и сообщили, что мы филологи, нам выразили вежливое соболезнование и спросили, что мы еще умеем. К тому времени я уже умела многое, а Германия подарила мне ещё парочку умений и навыков.

Недавно ЖЖ-народ перечислял свои многочисленные виды деятельности. Терпеть не могу массовые мероприятия, но тут, пожалуй, не удержусь.
После школы я, поваляв дурака, оказалась на заводе, куда меня устроил папа, потому что цех чистенький, потому что белые халатики, потому что там можно поработать совсем недолго и получить направление на рабфак.

На заводе мне не понравилось: во-первых, какая-то тётка постоянно запрещала мне читать (по-моему, начальница - я особо не вникала), во-вторых, женский трудовой коллектив, который целыми днями подробно рассказывал, как он провёл ночь - с тошнотворными подробностями, отвлёкся один раз от подробностей и сказал мне: "Детка, мы тоже умеем быстро работать, но мы не дураки, чего не скажешь о тебе. Всё, что ты там наваляла (а валяла я спиральки для тахометров), сложи в стол. Это будет твой задел. А то нам нормы повысят, чучело!".


За пару дней я наваляла задел на несколько месяцев, и игриво показывала его тётке, которая ругалась из-за чтения и говорила, что я должна работать. Тётка ужасно злилась и нашла способ от меня избавится, не сразу, правда.

Сначала меня послали в другой цех, где пахло ацетоном. Там я каждый день падала в обморок, тогда меня послали на стройку, где после упорного долбления ломом льда я была повышена до мойщика окон, полов и уборщика строительного мусора в наспех построенном ЛТП (что-то для алкашей).

Когда ЛТП было отчищено до блеска, меня бросили в горвоенкомат, где я составила списки всей городской интеллигенции, одновременно состоявшей в рядах доблестных офицеров запаса КГБ и рассортировала их по предприятиям и заведениям. Этими списками я долго и охотно делилась со всеми желающими и нежелающими. С последними - с особой радостью.

В военкомате я тоже со страшной скоростью выписала все повестки ( я вообще очень быстро работаю), полковник стыдливо признался, что делать пока больше нечего, а отпустить он меня не может. Он просто запирал меня в кабинете, выпуская на обед. Там я, соорудив себе ложе из личных дел городских стукачей, спокойно читала, а в перерывах жужжала шмелём, необыкновенно виртуозно, надо отметить. Потом разучилась, а в то время очень хорошо жужжала. Если бы меня там подольше подержали, я бы наверняка научилась летать и собирать пыльцу.

А пока начальница ещё не придумала, как от меня избавиться, со мной случилась СТРАШНАЯ-СТРАШНАЯ история. О ней я расскажу в следующий раз.